ПОСТГРАМОТНОЕ ОБЩЕСТВО — ЭТО КОНЕЦ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Смартфоны полностью убили у людей привычку читать. И это ещё «искусственный интеллект» не набрал полных оборотов…
Джеймс Марриотт, 19.09.2025

«Орвелл боялся тех, кто будет запрещать книги. Хаксли боялся, что не будет причин запрещать книги, потому что вообще не останется тех, кто захочет их читать» Нил Постман, «Развлекаясь до смерти»

1️⃣ Эпоха печати

Это стало одной из важнейших революций в новейшей истории — и при этом в ней не пролили ни капли крови, не бросали бомб, не казнили ни одного монарха.
Возможно, ещё никогда великое социальное преобразование не происходило настолько тихо. Эта революция совершилась в креслах, в библиотеках, в кофейнях и клубах.
Произошло вот что: в середине XVIII века огромное количество обычных людей начало читать.

В течение первых двух столетий после изобретения печатного станка чтение в основном оставалось элитарным занятием. Но в начале 1700-х годов благодаря расширению образования и взрывному росту числа дешёвых книг чтение стремительно стало распространяться среди средних слоёв, а затем и среди нижних слоёв общества. Современники понимали, что происходит нечто эпохальное. Казалось, что читают все и везде: мужчины, женщины, дети, богатые, бедные. Чтение начали описывать как «лихорадку», «эпидемию», «манию», «безумие». Как пишет историк Тим Бланнинг, «консерваторы были ошеломлены, а прогрессисты — в восторге: это была привычка, не знавшая социальных границ».

Это преобразование иногда называют «читательской революцией». Это была беспрецедентная демократизация информации; крупнейшая передача знаний в руки обычных мужчин и женщин за всю историю человечества.
В Великобритании в первое десятилетие XVIII века было напечатано лишь 6 000 книг; в последнее десятилетие того же столетия количество новых названий превысило 56 000. В течение XVIII века на немецком языке появилось более 500 000 новых публикаций. Историк Саймон Шама даже написал, что «уровень грамотности во Франции XVIII века был значительно выше, чем в США в конце ХХ века».

Если раньше читатели читали «интенсивно», проводя всю жизнь с двумя-тремя книгами, которые перечитывали снова и снова, то читательская революция распространила новый тип «экстенсивного» чтения. Люди читали всё, что попадалось под руку: газеты, журналы, историю, философию, науку, теологию и художественную литературу. Из печатных станков лились потоки книг, памфлетов и периодических изданий.

Это была эпоха монументальных трудов мысли и знания: «Энциклопедия», «Словарь английского языка» Сэмюэла Джонсона, «Закат и падение Римской империи» Эдварда Гиббона, «Критика чистого разума» Иммануила Канта. По Европе распространялись радикально новые идеи о Боге, об истории, обществе, политике, а также о смысле и цели человеческой жизни.

Но ещё важнее — печать изменила сам способ человеческого мышления.
Мир печати — это мир порядка, логики и рациональности. В книгах знание классифицируется, осмысляется, упорядочивается и ставится на своё место. Книги выдвигают аргументы, предлагают тезисы, развивают идеи. «Чтобы взаимодействовать с написанным словом, — писал медиа-теоретик Нил Постман, — нужно следовать за линией мысли, что требует значительных способностей к классификации, выводу заключений и рассуждению».

Как отмечал Постман, вовсе не случайно то, что рост культуры печати в XVIII веке совпал с подъёмом авторитета разума, враждебностью к суевериям, рождением капитализма и стремительным развитием науки. Другие историки связывают взрывной рост грамотности в XVIII веке с Просвещением, возникновением прав человека, приходом демократии и даже началом индустриальной революции.
Мир, который мы знаем, выкован в огне читательской революции.

2️⃣ Контрреволюция

Сегодня мы переживаем контрреволюцию.
Прошло всего триста лет с тех пор, как читательская революция открыла новую эру человеческого знания, — и теперь книги умирают.
Многочисленные исследования свидетельствуют, что чтение стремительно приходит в упадок. Даже самые пессимистичные критики экранной эпохи в ХХ веке вряд ли смогли бы предсказать масштабы нынешнего кризиса…

В Америке чтение ради удовольствия упало на 40% за последние двадцать лет. В Великобритании более трети взрослых говорят, что вообще отказались от чтения. Национальный фонд грамотности сообщает о «шокирующем и гнетущем» падении уровня чтения среди детей, который сейчас является самым низким за всю историю наблюдений. Издательская индустрия переживает кризис: как пишет автор Александр Ларман, «книги, которые раньше продавались десятками или даже сотнями тысяч, теперь в лучшем случае преодолевают отметку в несколько тысяч».

Самое поразительное то, что в конце 2024 года ОЭСР опубликовала отчёт, в котором говорилось, что уровень грамотности в большинстве развитых стран «падает или стагнирует». Раньше социолог, столкнувшись со статистикой такого типа, предположил бы, что причиной является социальный кризис — вроде войны или краха системы образования.

На самом деле произошло нечто другое — появление смартфона, который начали массово использовать в развитых странах в середине 2010-х годов. Эти годы запомнятся как водораздел в истории человечества.
Никогда ранее не существовало технологии, подобной смартфону. Если предыдущие развлекательные технологии, такие как кино или телевидение, были созданы, чтобы захватывать внимание на определённый период времени, то смартфон требует всей вашей жизни. Телефоны созданы так, чтобы вызывать гиперзависимость: они цепляют пользователей потоками бессмысленных уведомлений, пустыми короткими видео и эмоциональными провокациями в соцсетях.

Среднестатистический человек теперь проводит СЕМЬ ЧАСОВ ЕЖЕДНЕВНО, уставившись в экран. Для поколения Z эта цифра составляет ДЕВЯТЬ часов. В недавней статье в The Times сообщалось, что современные студенты в среднем обречены провести 25 ЛЕТ своей сознательной жизни, пролистывая экраны.
Если читательская революция была крупнейшей передачей знаний обычным людям в истории, то экранная революция — это крупнейшее похищение знаний у обычных людей за всю историю человечества.
Наши университеты стоят на передовой линии этого кризиса. Они теперь впервые обучают по-настоящему «постграмотное» поколение студентов, которое выросло почти полностью в мире коротких видео, компьютерных игр, затягивающих алгоритмов (и всё больше — искусственного интеллекта).
А поскольку вездесущий мобильный интернет разрушил способность этих студентов сосредотачиваться и ограничил рост их словарного запаса, богатые и глубокие знания, сохранённые в книгах, становятся для многих из них недоступными. Исследование студентов-филологов в американских университетах показало, что они не могут понять первый абзац романа Чарльза Диккенса «Холодный дом» — книги, которую раньше без проблем читали дети.

В статье в «The Atlantic» под названием «Элитные студенты колледжей, которые не могут читать книги» приводится типичный опыт одного профессора:

Двадцать лет назад студенты профессора Деймса легко вели глубокие дискуссии о «Гордости и предубеждении» одну неделю и о «Преступлении и наказании» — следующую. Теперь его студенты откровенно признаются, что такой объём чтения для них — непосильный. И дело не только в темпе: они не способны одновременно обращать внимание на детали и следить за общим сюжетом.

Согласно еще одной удручающей оценке, «большинство наших студентов функционально неграмотны». Это согласуется со всем, что я слышал в своих разговорах с преподавателями и учеными. Один преподаватель из Оксбриджа, с которым я беседовал, описал «крах грамотности» среди своих студентов.

Передача знаний — древнейшая функция университета — разрушается у нас на глазах. Такие авторы, как Шекспир, Мильтон и Джейн Остин, чьи произведения передавались из поколения в поколение на протяжении веков, больше не могут достучаться до новых читателей. Молодёжь теряет способность их понимать.
Традиция обучения — это словно драгоценная золотая нить знаний, проходящая через историю человечества, соединяя читателя с читателем сквозь время. В последний раз она оборвалась во время краха Западной Римской империи, когда варварские волны бились о её границы, города сокращались, а библиотеки либо сгорали, либо приходили в упадок. С распадом мира образованной римской элиты многие авторы и литературные произведения исчезли из человеческой памяти — либо навсегда, либо до их повторного открытия в эпоху Ренессанса.
Теперь эта золотая нить обрывается во второй раз…

3️⃣ Интеллектуальная трагедия

Упадок чтения вызывает падение различных показателей когнитивных способностей. Чтение связанос рядом когнитивных преимуществ: улучшением памяти и способности к концентрации, развитием аналитического мышления, улучшением языковой выразительности и более низкими темпами когнитивного упадка в позднем возрасте.

После внедрения смартфонов в середине 2010-х глобальные показатели PISA — самый известный международный инструмент оценки способностей учащихся — начали снижаться. Как пишет Джон Бьорн Мердок в «Financial Times», студенты всё чаще сообщают в опросах, что им трудно думать, учиться и сосредотачиваться. Вы заметите характерную точку перелома — это середина 2010-х.

Исследование «Monitoring the Future» ежегодно спрашивает 18-летних старшеклассников, есть ли у них трудности с мышлением, концентрацией или усвоением новых знаний. Доля учащихся, сообщавших о таких трудностях, оставалась стабильной в течение 1990-х и 2000-х годов, но начала стремительно расти именно в середине 2010-х.

И, как отмечает Мердок, эти когнитивные проблемы не ограничиваются школами и университетами. Они касаются всех: «спад в показателях мышления и решения проблем наблюдается не только среди подростков. Такие же тенденции фиксируют и среди взрослых, во всех возрастных группах».

Самым интересным — и самым тревожным — является пример IQ, который рос на протяжении всего ХХ века (так называемый «эффект Флинна»), но теперь, похоже, начал снижаться.
Результатом становится не только потеря знаний и интеллекта, но и трагическое обеднение человеческого опыта.
На протяжении веков почти все образованные и умные люди считали, что литература и познание — это одни из высших целей и глубочайших утешений человеческого существования.
Классика сохранялась сквозь века именно потому, что она, по известному выражению Мэтью Арнольда, содержит в себе «лучшее из того, что когда-либо было подумано и сказано».

Выдающиеся романы и поэзия обогащают наше понимание человеческого бытия, мысленно погружая нас в чужие сознания, уводя в другие эпохи и другие миры. Через чтение нон-фикшна — научных, исторических, философских и путешественных текстов — мы глубже осознаём своё место в сложном и захватывающем мире, в котором нам выпало жить.
Смартфоны лишают нас этих утешений.
Эпидемию тревожности, депрессии и утраты смысла, охватившую молодёжь в XXI веке, часто связывают с изоляцией и болезненными сравнениями с чужими жизнями, которые порождают смартфоны.
Но это также прямое следствие бессмысленности, фрагментированности и тривиальности экранной культуры, которая совершенно не приспособлена к удовлетворению глубоких человеческих потребностей: любознательности, повествовательности, глубокой внимательности и эстетической насыщенности.

4️⃣ Мир без разума

Это истощение культуры, критического мышления и интеллекта — трагическая утрата человеческого потенциала и человеческого расцвета. Но это также один из главных вызовов, стоящих перед современными обществами. Наша огромная, взаимосвязанная, толерантная и технологически развитая цивилизация держится на сложных, рациональных типах мышления, которые формируются именно через грамотность.
Как пишет Уолтер Онг в своей книге «Устность и письменность», некоторые типы сложного и логического мышления просто невозможны без чтения и письма. Развернуть и логично изложить аргумент в спонтанной речи почти нереально — вы заблудитесь, потеряете мысль, будете противоречить сами себе, запутаете аудиторию, пытаясь перефразировать неудачно сформулированные идеи.

В качестве наглядного примера представьте, что кто-то просто произносит какой-то известный философский труд. Скажем, «Критику чистого разума» Канта на 900 страниц, или «Трактат» Людвига Витгенштейна, или «Бытие и ничто» Сартра. Это было бы невозможно не только произнести, но и слушать.
Чтобы создать свой великий труд, Кант должен был записывать свои идеи, вычёркивать их, обдумывать, совершенствовать и годами перерабатывать, чтобы они сложились в убедительное и логическое целое.
Чтобы как следует понять эту книгу, нужно иметь её перед глазами, перечитывать отрывки, которые вы не поняли, проверять логические связи, обдумывать важные фразы — пока они не войдут в ваше понимание. Такой тип развитого мышления неразрывно связан с чтением и письмом.

Антиковед Эрик Хэвлок считал, что появление письменности в Древней Греции было катализатором рождения философии. Когда люди получили средство, позволявшее закреплять идеи на письме, чтобы их обсуждать, уточнять и развивать, родился абсолютно новый, революционный способ аналитического и абстрактного мышления — тот самый, который сформировал всю нашу цивилизацию. Благодаря письменности стало возможным бросать вызов устоявшимся формам мышления и совершенствовать их. Это было когнитивное освобождение нашего вида.

Как выражается Нил Постман в книге «Развлекаясь до смерти»:

«Философия не может существовать без критики… письменность делает возможным и удобным подвергнуть мысль длительному и сосредоточенному анализу. Письменность замораживает устную речь, и именно в этом акте рождаются грамматик, логик, ритор, историк, учёный — все те, кто должны иметь язык перед собой, чтобы увидеть, что он означает, где он ошибается и куда ведёт».

Не только философия, но и вся интеллектуальная инфраструктура современной цивилизации зависит от типов сложного мышления, неотделимых от чтения и письма: серьёзные исторические исследования, научные теоремы, подробные политические предложения и такие типы сдержанных и рациональных дебатов, которые ведутся в книгах и журналах.

Эти формы продуманной мысли являются интеллектуальными основаниями модерности. Если сегодня наш мир кажется нестабильным — будто почва ускользает из-под ног — то это потому, что эти основания распадаются у нас под ногами.
Вероятно, вы уже заметили, что мир экрана гораздо более бурный, чем мир печати: он эмоциональнее, гневнее, хаотичнее.
Уолтер Онг подчёркивал, что письменность охлаждает и рационализирует мышление. Если вы хотите донести свою мысль лично или в TikTok-видео, у вас есть бесчисленные способы обойти логику. Вы можете кричать, плакать, очаровывать аудиторию. Вы можете наложить эмоциональную музыку или показать шокирующие кадры. Такие воздействия не рациональны, но люди — не идеально рациональные существа и склонны поддаваться именно таким приёмам…

Книга не может на вас накричать (и слава Богу!) и она не может заплакать. Лишённые арсенала эффектов, обесценивающих логику, доступных подкастерам и ютуберам, авторы современных книг гораздо больше полагаются именно на силу разума и вынуждены мученически складывать свои аргументы предложение за предложением (я это чувствую сейчас). Книги далеки от совершенства, но они куда теснее связаны с требованиями логической аргументации, чем любое другое средство человеческого общения из когда-либо созданных.
Именно поэтому Онг отмечал, что дописьменные — «устные» — общества часто кажутся посетителям из письменных стран чрезвычайно мистическими, эмоциональными и склонными к конфликтной риторике и мышлению.
Со смертью книг мы, кажется, возвращаемся к этим «устным» привычкам мышления. Наша общественная речь деградирует до истерики, ненависти и племенной враждебности.
Антинаучное мышление процветает на самых высоких уровнях власти в Америке.
Пропагандисты иррациональности и теорий заговора, такие как Кэндис Оуэнс и Рассел Бренд, собирают в сети огромные и доверчивые аудитории.
В изложении текстом их аргументы выглядят абсурдными. Но на видео они убеждают многих.

Подъём этих эмоциональных и иррациональных стилей мышления представляет глубокую угрозу для нашей культуры и политики.
Мы, вероятно, вот-вот узнаем, что невозможно поддерживать самую развитую цивилизацию в истории планеты с помощью интеллектуального аппарата дописьменного общества.

5️⃣ Конец творчества

Эпоха печати отличалась беспрецедентной динамикой и культурной насыщенностью. Чтение — это краеугольный камень того творчества и инновационности, которые лежат в основе модерности.
Не обязательно, чтобы каждый гражданин общества, пользующегося преимуществами печатной культуры, был книжным червём. Но если и существует одна общая черта, которая объединяет лидеров, изобретателей, учёных и художников, формировавших нашу цивилизацию, — то это чтение. Серьёзные читатели непропорционально широко представлены почти в каждой сфере человеческих достижений.

Возьмём, например, великих политиков: Теодор Рузвельт утверждал, что читал по книге в день; Уинстон Черчилль ещё в юности разработал для себя амбициозную программу чтения философии, экономики и истории и продолжал читать ненасытно всю жизнь. Клемент Эттли вспоминал, что ещё школьником читал по четыре книги в неделю.
Или возьмём популярную культуру (которую обычно не считают особенно книжной сферой творчества).

Дэвид Боуи, по его словам, читал «ненасытно». «Все книги, которые я когда-либо покупал, я до сих пор храню. Я не могу их выбросить», — как-то сказал он. «Физически невозможно отпустить их из рук!» В списке из 100 любимых книг Боуи — произведения Уильяма Фолкнера, Тома Стоппарда, Д. Г. Лоуренса и Т. С. Элиота.
В свежей книге о своём песенном творчестве Пол Маккартни вспоминает среди авторов, которые его вдохновляли, Дилана Томаса, Оскара Уайльда, Аллена Гинзберга, французского символиста Альфреда Жарри, Юджина О’Нила и Генрика Ибсена.
Томас Эдисон всю жизнь много читал. Так же — Чарльз Дарвин. Так же — Альберт Эйнштейн. Иронично, но даже Илон Маск говорит, что его «воспитали книги».

Чтение обогащает творчество, давая людям гениальности доступ к огромному, бесценному хранилищу знаний, сохраняемому в книгах — «к лучшему из того, что когда-либо было подумано и сказано». Дисциплина чтения даёт им аналитические инструменты, чтобы подвергать эту традицию критике, совершенствовать её и совершать революционные прорывы.

Как показывает Элизабет Айзенштейн в своей работе «Печатная революция в раннемодерной Европе», изобретение печати помогло вызвать ряд культурных революций, сформировавших современный мир: Ренессанс, Реформацию и научную революцию. Другие историки добавили бы ещё Просвещение, рождение прав человека и индустриальную революцию.

Айзенштейн объясняет, как свойство чтения стимулировать инновации проявилось в университетах эпохи Возрождения. С появлением печати студенты получили более широкий доступ к книгам, что позволяло «способным подросткам превзойти своих преподавателей. Одарённым студентам больше не нужно было сидеть у ног определённого мастера, чтобы выучить язык или академическую дисциплину». И поэтому:

«Студенты, которые пользовались техническими текстами, служившими молчаливыми учителями, были менее склонны к слепому почтению авторитету и более открыты новаторским идеям. Молодое сознание, получавшее доступ к обновлённым изданиям, особенно по математике, начало превосходить не только собственных учителей, но и мудрость самих древних авторов».

Современные студенты, которые не умеют читать, снова вынуждены полагаться на авторитет преподавателя и неспособны двигаться вперёд, творить новое и ставить под сомнение общепринятые истины.
Эти студенты — лишь один из симптомов застойной культуры экранной эпохи, характеризующейся упрощением, повторяемостью и поверхностностью. Симптомы этого явления мы наблюдаем повсюду.
Поп-песни во всех жанрах становятся короче, проще и более повторяемыми, а фильмы превращаются в бесконечно повторяемые шаблоны франшиз. Исследования указывают, что число «разрушительных» и «трансформационных» изобретений снижается. На научные исследования тратится больше денег, чем когда-либо в истории, но темпы прогресса «едва поспевают за прошлым».

Безусловно, здесь действует много факторов, но это именно то, чего следовало бы ожидать от поколения исследователей, которое провело детство за экранами, а не в чтении или размышлениях.

Даже сами книги становятся менее сложными.

Если мир грамотности характеризовался сложностью и инновациями, то постграмотный мир — это мир простоты, невежества и застоя. Возможно, не случайно, что спад грамотности совпал с навязчивой культурной «ностальгией» — стремлением бесконечно перерабатывать культурные формы прошлого: телешоу и стили 1990-х, например, или моду начала 2000-х.

Наша культура превращается в пустыню смартфонов.
Оторванные от культурных сокровищ прошлого, мы обречены жить в нарциссическом вечном настоящем. Лишённые критических инструментов, чтобы осмыслить и развить наследие предшественников, мы обречены бесконечно повторять и пародировать самих себя — супергеройский фильм за супергеройским фильмом, повторяющаяся поп-песня за повторяющейся поп-песней.
Хуже всего то, что эта всё более тривиальная и бездумная культура является бедствием для нашей политики.

6️⃣ Смерть демократии

С нашей нынешней перспективы смешно думать, что читательская революция XVIII века сопровождалась не только восхищением, но и моральной паникой.
«Ни один любитель табака или кофе, ни один пьяница или азартный игрок не настолько зависим от трубки, бутылки, игры или кофейни, как эти многочисленные голодные читатели — от своей привычки к чтению», — возмущался тогда один немецкий священник.
Ричард Стил опасался, что «романы порождают ожидания, которые обычное течение жизни никогда не сможет оправдать». Другие волновались, что чтение «слишком сильно возбуждает воображение и истощает сердце».
Всё это легко высмеять. Нас всю жизнь учили, что чтение книг — это честно и разумно. Как же чтение может быть опасным?
Но задним числом у этих консервативных моралистов были основания для беспокойства. Стремительное распространение грамотности помогло разрушить упорядоченный, иерархический и глубоко социально неравный мир, который они так ценили.
Читательская революция стала катастрофой для сверхпривилегированных и эксплуататорских аристократов европейского Ancien Régime — старой автократической системы власти с всевластным монархом на вершине, господами и духовенством ниже и крестьянами, стонущими у подножия.

Невежество было краеугольным камнем феодальной Европы. Колоссальные неравенства аристократического строя во многом держались на том, что население просто не имело возможности узнать о масштабе коррупции, злоупотреблений и неэффективности власти.
И старый феодальный порядок оправдывался не логической аргументацией, а тем, что Уолтер Онг назвал бы крайне дописьменными эмоционально-мистическими апелляциями.
Это была культура «репрезентационной» власти, которую историки XVII века описывают как визуальную систему монархической пропаганды, пытавшейся внушить подданным страх и трепет перед образом короля. Этот режим демонстрировал свою силу через парады, картины, фейерверки, статуи и грандиозные здания.

Эта система работала в эпоху до массовой грамотности. Но когда знание начало распространяться по обществу, а аналитические и критические типы мышления, характерные для культуры печати, начали приживаться, вся ментальная и культурная атмосфера, поддерживавшая старый порядок, начала сгорать. Люди стали знать слишком много. И думать слишком много.

Феодальный строй фундаментально несовместим с грамотностью. Историк Орландо Файджес отметил, что английская, французская и русская революции произошли в обществах, где уровень грамотности достигал примерно пятидесяти процентов.
В книге «The Revolutionary Temper» («Революционный настрой») Роберт Дарнтон описывает хаос, который эпоха печати принесла старому режиму во Франции. Знания начали распространяться по обществу с разрушительным эффектом: политические заключённые публиковали бестселлеры-мемуары, где рассказывали о несправедливом заключении; обычные люди читали памфлеты о чрезмерном и несправедливом богатстве аристократии; финансовая катастрофа правительства неожиданно стала предметом горячих публичных дискуссий, а не кулуарных разговоров в Версале.

Тем временем аналитическое, критическое мышление начало разъедать мистические и эмоциональные основания старого порядка. Философы и радикальные мыслители Просвещения, поддержанные всё более многочисленной читательской аудиторией среднего класса, начали задавать именно те критические вопросы, которые свойственны мышлению в стиле печати: Откуда происходит власть? Почему у одних людей так много, а у других — ничего? Почему не все равны?

Стоит отметить, что это чрезмерно упрощённое описание, очевидно, не учитывает многих факторов, формирующих ход истории: экономику, климат, отдельных мужчин и женщин, слепой случай. Одна лишь печать не способна обеспечить мир и демократию (вспомним последствия Русской революции). И печать не может отменить врождённую склонность человека к партийности и насилию (вспомним послереволюционную Францию). И даже печать не застрахована от фейковых новостей и теорий заговора (вспомним и преддверие Французской революции).
Но вам не нужно верить, что печать — совершенная и нетленная система коммуникации, чтобы признать: она почти наверняка является необходимой предпосылкой демократии.
В книге «Развлекаясь до смерти» Нил Постман утверждает, что демократия и печать почти неразделимы. Дееспособная демократия предполагает более-менее информированное и критически настроенное общество, способное понимать и обсуждать актуальные вопросы подробно и сосредоточенно.

Демократия черпает безмерную силу из печати — из того старого, умирающего мира книг, газет и журналов — из способности взращивать глубокие знания, логическую аргументацию, критическое мышление, объективность и сдержанное участие. В такой среде обычные люди получают инструменты, чтобы понимать своих правителей, критиковать их — и, возможно, менять.

Постман приводит в пример дебаты Линкольна и Дугласа 1858 года как одну из высших точек культуры печати:

«Их регламент предусматривал, что первым выступает Дуглас — в течение часа; затем Линкольн отвечает — полтора часа; после чего Дуглас имеет полчаса на ответ. Эти дебаты были значительно короче тех, к которым оба мужчины привыкли… 16 октября 1854 года в городе Пеория, штат Иллинойс, Дуглас произнёс трёхчасовую речь, на которую Линкольн, согласно договорённости, должен был ответить».

Когда Постман писал это в конце 1980-х, такие дебаты уже было трудно представить. Иронично, но телевизионные дебаты, которые он критиковал как деградированные, неинформативные и чрезмерно эмоциональные, в XXI веке кажутся почти комично цивилизованными и интеллектуальными.

Политика в эпоху коротких видео питается гиперэмоциональностью, невежеством и голословными утверждениями. Такие обстоятельства — идеальная среда для харизматичных шарлатанов. Неизбежно, что партии и политики, враждебные демократии, процветают в постграмотном мире. Использование TikTok напрямую коррелирует с ростом поддержки популистских партий и крайне правых.

TikTok, как выразился писатель Йен Лесли, — это «ракетное топливо для популистов».
«Почему [TikTok] особенно выгоден популистам? Потому что популизм — почти по определению — держится не на мыслях, а на эмоциях; не на предложениях, а на чувствах. Популисты специализируются на том, чтобы дать вам вспышку уверенности: вы будто бы знаете, что правы. Они не хотят, чтобы вы думали. Думание — это место, где умирает уверенность».
Разумная, сдержанная, основанная на печати либеральная демократия, похоже, не переживёт эту революцию…

7️⃣ В дебильный ад

Крупные технологические компании любят представлять себя защитниками распространения знаний и поощрения любознательности. На самом деле, чтобы выжить, они ДОЛЖНЫ СПОСОБСТВОВАТЬ ОТУПЕНИЮ НАСЕЛЕНИЯ. Техноолигархи имеют не меньший интерес в невежестве населения, чем самый реакционный феодальный автократ. Глупая ярость и партийное мышление держат нас приклеенными к экранам.
И если старым европейским монархиям приходилось (часто неуклюже) пытаться цензурировать критические материалы, то крупные технокомпании обеспечивают нашу необразованность гораздо эффективнее — заливая нашу культуру гневом, отвлечением и бессмысленностью.

Эти компании активно работают над тем, чтобы уничтожить человеческое Просвещение и открыть двери в новую тёмную эпоху.
Экранная революция будет формировать нашу политику так же глубоко, как в XVIII веке это сделала революция чтения.
Без знаний и без навыков критического мышления, которые прививает печать, многие граждане современных демократий оказываются такими же беспомощными и доверчивыми, как средневековые крестьяне — крайне чувствительными к иррациональным призывам и склонными к стадному мышлению. Мир после печати всё больше напоминает мир до печати…
Расцветают суеверия и антидемократическое мышление. Наука в университетах формируется не толерантностью и любознательностью, а жёсткой партийностью. Наше искусство и литература становятся грубее и примитивнее.

Многие люди сегодня настолько же подозрительно ОЧЕНЬ ПОДОЗРИТЕЛЬНО ОТНОСЯТСЯ К ВАКЦИНАМ, как и невежды XVIII века, высмеянные карикатуристом Джеймсом Гиллреем более двухсот лет назад.

По мере того как власть, богатство и знания концентрируются на вершинах общества, разъярённая, разобщённая и необразованная публика УЖЕ НЕ ИМЕЕТ НИКАКОГО ЭФФЕКТИВНОГО СПОСОБА понять, проанализировать, критически осмыслить или изменить то, что происходит. Вместо этого всё больше людей поддаётся влиянию именно тех эмоционально-мистических призывов, которые были основой власти в эпоху до массовой грамотности.

Как приход печати когда-то добил упадочный феодальный строй, так теперь экран уничтожает мир либеральной демократии.
По мере того как технокомпании стирают грамотность и уничтожают средний класс, мы можем оказаться во втором феодальном столетии. Или — в такой политической эпохе, которую мы даже не можем себе представить…
Как бы там ни было, мы уже видим, как мир, который мы знали, тает на глазах.
Ничего больше не будет как раньше.
Мы пришли к постграмотному обществу…

📌 Примечания

1. Когда Джордж Орвелл в 1940 году писал обзор исследования читательских привычек детей, он отмечал, что они «добровольно» читают произведения Чарльза Диккенса, Даниэля Дефо, Роберта Луиса Стивенсона, Г. К. Честертона и Шекспира. Эти дети, замечал он, были 12–15 лет и принадлежали к самым бедным слоям общества.
2. Я не отрицаю, что читал Питера Брауна, и признаю, что это упрощённая (хотя и, надеюсь, риторически сильная) характеристика поздней античности. Но я также считаю, что модная ныне попытка переименовать «тёмные века» в «светлые» немного преувеличена. Уровень грамотности действительно снизился в поздней античности.
3. Иногда говорят, что Сократ сетовал по поводу смерти устной культуры. Подробную аргументацию Хэвлока, изложенную в его книге «Preface to Plato», стоит прочитать полностью. Один из его аргументов состоит в том, что сам Сократ уже был продуктом интеллектуальной среды, глубоко испытавшей влияние письменности. По словам Хэвлока, Платон был активным противником дописьменного способа мышления.
4. Это не означает, что письменные общества «лучше» или умнее устных. Как пишет Онг, устные общества способны к таким ментальным результатам, которые поражают посторонних. Но всё же правда состоит в том, что грамотные типы мышления, похоже, являются необходимым условием для существования того сложного и развитого типа цивилизации, в котором мы живём.

Источник (англ.яз)